Как только Иван вошел в караулку, щенок бросился ему в ноги, завилял хвостом.

– Что так долго?—спросил Петрович. Его голос прозвучал резко, энергично.

Иван снял карабин, поставил его в стойку и повернулся к напарнику. Сразу заметил: глаза у Петровича блестят.

– Что так долго? – повторил Петрович.

– Петрович! – произнес Иван.– Как же так, Герман Петрович?

– А что такое?

– Петрович, мы же договаривались.

– И что теперь? – спросил Петрович с вызовом в голосе.– Заложишь?

– Мудак ты,– сказал Иван, отвернулся и двинулся в угол караулки, к вешалке.

– Нет, постой,– произнес напарник.– Давай-ка поговорим.

Иван не ответил, начал расстегивать бушлат.

– Морду воротишь? – произнес Петрович. Иван снова промолчал, а Петрович подошел сзади, схватил за плечо, развернул к себе.

– Ты морду-то не отворачивай, напарник… нехорошо так, напарничек, некрасиво,– говорил Петрович, обдавая Ивана густым алкогольным запахом.– Ты хоть знаешь, почему я пью?

– Не знаю.– Иван стряхнул с плеча руку.– Не знаю и знать не хочу.

– Эх, Ваня! Тебе лет-то сколько?

– Неважно.

– Это, Ваня, важно… это-то как раз очень важно, напарник.

– Тридцать четыре,– сказал Иван нехотя.

– Э-э! Я думал, побольше тебе будет… А ты, оказывается, еще сынок. Я на пятнадцать годочков тебя постарше.

Вот, значит, как, подумал Иван, ему еще, оказывается, и полтинника нет.

– Сынок! – повторил Петрович.– Тебя, бля, еще жизнь не била.

– Это точно,– буркнул Иван. Подошел щенок, требовательно тявкнул. Петрович спросил:

– Вот скажи: ты под проституцию попал?

– Нет.

– Во! А я попал. понял?

– Да.

– Во! Приехала, понимаешь, соплюшка какая-то из Голландии, правнучка хозяина, и все – аллез капут! В два месяца чтоб с вещичками на выход. Понимаешь?